Procula

Глава 1. Клакса

Свет, отражённый от планеты-гиганта, больно бил в глаза сквозь скафандр. Спасательный челнок глубоко ушёл в снег и не подавал признаков жизни. Гравитационное поле газового гиганта разорвало мой корабль в клочья. Я еле успел покинуть аппарат, направив капсулу к ближайшей маленькой планетке, притаившейся в тени монстра.

Сканирование объекта показало следующее: Планетоид. Масса превышает расчетные величины в 103,8 раз.

Значит, ядро маленькой планеты состоит из тяжелых элементов. Несмотря на свои размеры, объект окружен довольно плотной атмосферой. Гравитация также превышала допустимые значения. Из чего же ты состоишь, детка?

Средняя температура минус 94 градуса по Цельсию. Есть материки и океаны.

Для существования моей расы здешние условия непригодны. Поэтому моя продолжительность жизни ограничивалась возможностями скафандра и остатками воздуха в капсуле.

Есть признаки разумной жизни.

Что? Я переспросил бортовой компьютер, на каких основаниях сделан такой неожиданный вывод. На экране появилось изображение города. Причудливые сооружения, витиеватые коммуникации в заснеженном мире производили яркое впечатление на неокрепшие умы. Урбанизация явно не заброшенная. Отовсюду струился свет, наблюдалось движение, над домами что-то летало, притом не хаотично.

Непосредственно перед посадкой индикация показала, что меня пеленгуют с поверхности. Я выровнял курс и «приземлился» в гигантский сугроб в милях от города. Лёд — явно не самая лучшая площадка для накалившейся докрасна капсулы. Треск таявшей жидкости под обшивкой был единственным звуком посреди леденящей тишины. Пурга не давала разглядеть ничего вокруг. Только яркий свет от гиганта упрямо пробивался сверху сквозь бушующий вихрь.

А потом появились они.

Три фигуры вышли будто из ниоткуда. Как по мановению волшебной палочки, буран успокоился, и моему взору предстала удивительная картина. Перламутровый город среди заснеженных гор. Над домами простирался энергетический купол. Дорог, ведущих в урбанизацию, я не увидел. Куда ни глянь, всюду был лёд.

Трое гостей подошли ко мне и бесцеремонно меня разглядывали. Страха я не испытывал. Прежде мне не встречался этот тип разумных существ, и любопытство брало верх над желанием смыться. Белёсые широкие глаза на бледно-серой коже не выдавали ни единой эмоции. Легкие одеяния говорили об одном: эти парни явно не мёрзнут.

Один из аборигенов протянул мне руку с длинными пальцами в знак приветствия. Я сделал встречный жест. Ощупав скафандр, снежный гость понял, что это лишь оболочка. Взглянув через мою голову, новые друзья оценивали состояние капсулы. Даже на их безэмоциональных лицах можно было прочитать: мне конец.

— Кто ты? — вдруг прозвучало в моей голове.

От неожиданности я обернулся. Потом судорожно стал искать среди нежданных визави того, кто со мной общается посредством телепатии. Один из трех несмело приподнял руку, давая понять — собеседник он.

— Кто ты? — повторил вопрос житель ледяной планеты. — Тебе нужна помощь?

— Я Илай, космический исследователь. Потерпел катастрофу на орбите... — я показал на сияющего гиганта, восходящего в полнеба над планетоидом.

— Я Окта, калибровщик вибраций. Это твой корабль? — показал он на капсулу.

— Корабль разорвало, я спасся в капсуле, — кричал я в скафандре, не понимая, как они меня слышат.

— Не обязательно звуком, просто думай. Мы слышим, — понимая моё смятение, протянул басом собеседник. — Ты в этом теле обречён.

— Понимаю. Спасибо, что уточнили, — грустно констатировал я факт.

— Менять будешь или в аватаре дальше? — так же без нотки сочувствия спросил Окта.

— Что менять? — не понял я.

— Оболочку. Эта здесь не выживет, — ткнул пальцем мне в грудь второй гость. — Я Гатта, инженер-преобразователь света.

— А ты? — не выдержал я и спросил имя третьего.

— Это не прокла, он не живой, по-вашему, это...

— Робот?

— Да! Называй его Ти. На нашем языке это значит «помощник».

— Но он выглядит как вы, — удивился я.

— А как он должен выглядеть? Он же наш помощник.

Ти спокойно смотрел на меня, будто разговор шёл не о нём. Понимая, что жить мне осталось недолго, а тут появилась смутная надежда, я продолжил беседу о главном.

— Прокла — это...

— Живые, сознания, те, что блуждают. Мы с тобой.

— Кто блуждает, почему блуждают? И что на что я должен тут менять? — терял я нить разговора.

— Я не понимаю вопросов, — в недоумении пробурчал Окта. — Я же говорю элементарные вещи. Ты прибыл в неподготовленном для Клаксы носителе. Защитные компоненты вот-вот откажут. Носитель погибнет, сознание отправится в эфирное перемещение к своему высшему проявлению. Если так всё задумано и сбор опыта в этом измерении закончен, то доброго пути. Но мы подумали: раз ты пытался спастись в капсуле, значит, время для перехода не пришло и нужна помощь.

— Чтобы выжить? — пытался я переварить его бред.

— Нет, чтобы продолжить опыт в этом мире. Для выживания не надо ничего предпринимать, потому что смерти нет. Прости, я правильно тебя понимаю? Ты связываешь жизнь с носителем?

— Ты про тело?

— Да.

— А разве нет?

— Это шутка? Мы думали, у тебя мало времени для выбора, а ты шутишь.

— У каждого свои верования.

— Мы не знаем этого понятия. Но, видимо, у вас замена носителя имеет какое-то другое значение.

— У нас гибель тела имеет значение завершения жизненного цикла. А кто-то считает, что и самой жизни. Поэтому мы достигли высокого уровня в поддержке носителя (тела) в жизнеспособном состоянии долгое время. Медицина даёт нам многое...

— Подожди. Вы не меняете носитель, а латаете старые версии?

— А вы?

— Зачем тратить ресурс на такое? Измерение находится в постоянной динамике изменения. Любая, даже самая совершенная версия носителя сознания в этой вселенной очень быстро приходит в негодность и не даёт тех параметров, которые от неё требуются со временем. Поэтому мы порой переходим в аватар, чтобы успеть выполнить предназначение.

— Так. Поясните. Носитель, аватар, что ещё у вас там...

— Эфирное состояние в плазменной оболочке, слияние сознаний, трансферный опыт через чужое воплощение, в конце концов, можно приобрести за кватлы Ти и получать опыт альтернативный. Успеть же хочется везде, получить как можно больше знаний света. Вариантов масса!

— Вы хотите сказать, что я могу жить в этой вселенной сколько захочу и как захочу? Мне просто надо менять носитель, оболочку?

— Ещё можно выбирать вибрационный диапазон, форму проявленной модели сознания, способ накопления опыта, локацию, физические возможности, базовые генетические знания...

— Что? Знания при рождении?

— Ну не с нулём же перерождаться?

— Господи, как много я пропустил, — присел я от неожиданности.

— Тебе плохо? — спросила Гатта.

— У меня заканчивается ресурс, — вспомнил я о запасах воздуха.

— Тогда перенесемся в город, в Клаксу. Прошу в мою сферу, — сказала специалист по преобразованию света.

— Куда?

— В сферу. Так мы перемещаемся между локациями, мирами, измерениями. Сфера имеет измененные физические параметры, автоматически подстраиваясь под жизненные формы внутри. Температурный режим, атмосферу, давление, структурированный эфир определяет весь спектр необходимого, сливаясь с твоим сознанием. Надо лишь чётко выразить желания и цели. Остальное сфера сделает за тебя. Также можно настроить внутреннее пространство любой сферы под индивидуальные потребности. От пространственных характеристик до параметров временного потока. Все определяет твоя воля.

— Это получается, настраиваемый персональный мир?

— Конечно. Разве вы не настраиваете параметры ваших кораблей под себя?

— Да, но уровень настроек неизмеримо ниже вашего.

— Видишь, концепция одинаковая. Различие только в подходах и достижениях, — послышался сарказм в словах собеседницы.

— А что меня ждёт в городе?

— Начнём с того, что ты поймёшь смысл слова «бессмертие».

Я зашел в сферу следом за моей спутницей. Мир внутри представлял собой широкую, светлую комнату с видом на лес. За округлыми окнами сияло солнце. Вдалеке виднелось море. Чудаковатая птица парила невдалеке, то и дело издавая истошный крик.

— Как это возможно? — не сдержал я своего удивления.

— Ты про это? — Гатта небрежно махнула рукой на мир за окном. — Мне нравится иногда быть дома.

— А это... ты здесь...

— Это аватар. Не мой истинный вид. За сферой мой родной мир. Я здесь на практике. Вот взяла оболочку попользоваться. Можно и Ти было подключить, но хотелось личного опыта.

— Можно создать что угодно даже в сфере. Почувствовать себя Творцом. У меня сейчас голова лопнет от мыслей.

— Если учесть квантовый уровень, то вселенную можно создать и в ладошке, — спокойно ответила Гатта. — Масштаб определяет всё. Цивилизации в галактиках размером с молекулу даже не заподозрят, что они в сфере. Для них это будут слишком большие величины. Возможно, и мы в чьей-то сфере. Хотя это всегда можно определить по ограничениям. Чем их больше, тем меньше и несовершенной является сфера и сознание создателя.

— В логике тебе не откажешь. А почему опыт посредством чужого тела ты называешь личным? Разве это так?

— А как иначе? Любой опыт — плод взаимодействия твоего сознания и окружающего мира посредством эфира как проводника мысли. Если ты копаешь яму механизмом, ты же не говоришь, что это опыт и навыки механизма. Хотя сам ты даже не притронулся к грунту.

— Но… Хотя… А мы скоро полетим в город?

— С момента, как ты зашел в сферу и подумал про город, ты находился уже там. Нас задержал разговор. Для сферы нет понятия «расстояние».

Когда я взглянул в сторону входа, где ещё секунду назад виднелись снежные тени и бушующий холодный вихрь, теперь мерцал купол города. Мы стояли прямо на его границе, внутри и снаружи одновременно. Граница сферы растворялась плавно, не выдавая ни перехода, ни смещения. Создавалось ощущение, будто нас переместили не в пространстве, а в восприятии: ты просто моргнул — и вот уже другая реальность.

Меня охватило странное чувство, словно я одновременно присутствовал в двух местах. Сфера что-то мягко корректировала, подстраивалась под моё сознание, сглаживая резкие перепады. Лишь лёгкое давление в висках настаивало, что происходящее невозможно с точки зрения моей логики.

— Ты адаптируешься быстрее, чем я ожидала, — сказала Гатта. — Возможно, твоя раса обладает хорошей пластичностью сознания.

— Или я просто устал от постоянных ограничений, — выдохнул я.

Мы сделали шаг вперёд и оказались в Клаксе полностью. Перламутровые строения, тянущиеся вверх, сияли внутренним светом. Материал напоминал мрамор, но был полупрозрачным, как лёд. Между зданиями протянулись плавные, инкрустированные узорами мосты, иногда исчезающие в воздухе и вновь появляющиеся вдалеке. По ним неспешно перемещались такие же, как Гатта и Окта — прокла, как они себя называли. Они не ходили, а скользили, словно опирались на плотный воздух или на невидимое поле.

— Здесь всё выглядит… живым, — сказал я, замечая, что некоторые стены слегка вибрируют, будто дышат.

— Так и есть, — откликнулась Гатта. — Наши структуры построены на принципах световых матриц. Они преобразуют энергию гиганта в стабильные формы. Это позволяет им восстанавливаться, адаптироваться и расти.

— Город растёт сам?

— А почему бы и нет? — прозвучало сразу у меня в голове, и я понял, что Окта тоже подключился к разговору. — Если архитектура служит продолжением сознания цивилизации, она должна быть живой, иначе это просто камни.

Я едва не впал в ступор от очередного всплеска мыслей, сыпавшихся на меня как снег. Ти двигался рядом бесшумно, словно гравитация его не касалась вовсе. Он был идеальным отражением прокла, но в его движениях не было той мягкой грации, скорее чёткая синхронность с окружающими колебаниями материи.

— И что дальше? — спросил я. — Вы говорили о бессмертии. О носителе.

Гатта и Окта переглянулись. Ти повернулся ко мне, и впервые его взгляд стал не безучастным, словно он получил команду.

— Первое, что нужно сделать, — начал Окта, — это оценить твои параметры сознания. Мы должны понять, какие вибрации ты способен улавливать и удерживать. Тогда сможем предложить тебе список возможных носителей.

— Как у вас это происходит? — спросил я, оглядываясь на огромные светящиеся шпили, по которым текли узоры энергии. — Это медицинская процедура? Технологическая?

— Это всё вместе и одновременно ни то и ни другое, — ответила Гатта. — Мы используем прямое взаимодействие с полем мирового сознания. Это требует обоюдного согласия, принятия и готовности.

Она подошла ко мне ближе, её прозрачные глаза впервые проявили что-то вроде мягкого оттенка цвета, словно эмоция попыталась коснуться её лица.

— Ты должен решить, хочешь ли ты продолжить опыт в этой форме или попробуешь другой путь? Ты можешь вернуться в свою расу, если выберешь растворение сознания и новое воплощение там. Если ты этого пожелаешь, то мы не вмешаемся.

Я задумался. Страшная правда состояла в том, что возвращаться было некуда. Мой корабль уничтожен, координаты потеряны, связи нет. Даже если бы я чудом добрался до родных миров, я бы оказался среди тех, кто никогда не поймёт то, что видел я.

— Если я соглашусь… это будет больно? — спросил я.

Окта тихо рассмеялся, впервые проявив что-то наподобие эмоции.

— Боль — это функция конкретного типа носителя. Можем подобрать вариант без этой функции.

— Хорошо, — кивнул я. — Что нужно делать?

Гатта сделала пируэт рукой, и рядом с нами раскрылся мягкий круг света. Он поднялся над землёй, растянулся и сформировал передо мной структуру, похожую на зеркало, только без отражения. Вместо меня в нём проявлялись волны, словно колебания музыки.

— Подойди, — сказала она. — И просто подумай о себе. Только о себе. Без образов друзей и родных. Без ложных воспоминаний. Только о том, что существует за пределами навязанных тебе понятий.

Звучало слишком абстрактно. Но у меня не было выбора. Я закрыл глаза и попытался отбросить всё лишнее. Воображение разрывалось: корабль, экипаж, тренировочные центры, учебные годы, родной дом… лица… звуки…

«Нет. Это всё антураж, носители чужой воли», — сказала Гатта.

Я глубоко вдохнул и попытался найти то, что лежало дальше. Что-то безымянное, нетронутое моей цивилизацией. Ядро.

Зеркало вспыхнуло. Гатта тихо ахнула. Окта остановился, ошарашенно моргнув, когда увидел, что получается. Ти слегка наклонил голову, дабы убедиться, что происходящее является явью.

Передо мной разверзлась структура, сложная, многослойная, состоящая из спиралей света и полутонов. Она отбрасывала тень, но в то же время светилась изнутри. Казалось, она движется не в пространстве, а в моём воображении, глубоко во мне, по сути, она и была мной.

— Это невозможно, — произнёс Окта почти шёпотом. — У него… уже есть два пересечённых вектора сознания.

— Два? — удивилась Гатта. — Значит, он…

— Он не впервые здесь, — закончил за неё Окта. — Или он был в резонансе с этим местом задолго до появления здесь его настоящей физической формы.

Я открыл глаза. — Что это значит?

Прокла медленно приблизились. Их взгляды, обычно холодные и спокойные, теперь были полны уважения… или опаски? Я не мог разобрать.

— Это значит, — произнёс Окта, — что выбор, который ты сделаешь сейчас… может изменить не только тебя. Некоторые носители будут для тебя слишком слабыми. А другие — слишком опасными.

— Опасными? Для кого?

— Для мира, — спокойно сказала Гатта. — И для нас.

Все молчали несколько секунд.

— Но ты всё равно предложишь мне вариант? — спросил я.

— Конечно, — сказала она. — Миры создаются через риск и опыт.

Она подняла руку, и зеркало выбросило три световых нити.

— Вот три пути. Выбери тот, что отзовётся глубже других. Первый — тело адаптивного типа, способное изменять форму и физические параметры. Второй — эфирная оболочка, почти полностью лишённая материи. Третий… — Здесь Гатта замолчала.

— Третий путь? — спросил я.

Окта тяжело вздохнул.

— Третий — стать Ти. Получить носитель помощника. Это даст доступ к знаниям и полям, которые обычным прокла недоступны. Но взамен… ты потеряешь часть индивидуальности.

— Стану… как ваш робот?

— Он не робот, — мягко сказал Окта. — Это форма чистого служения и чистой функции. Это нелёгкий путь для сознания, привыкшего к свободе выбора.

Я посмотрел на Ти. Он спокойно ждал моего решения. На его лице не было ни эмоций, ни сострадания.

— Подумай, — сказала Гатта. — Выбор определяет дальнейший цикл.

Я глубоко вдохнул и понял, что выбор уже сделан. Я стоял перед тремя возможностями, каждая из которых вела к иной судьбе. Световые нити колыхались, будто дышали. А потом словно внутри меня щёлкнул невидимый переключатель, и всё стало ясным. Решение не требовало логики. Оно было почти инстинктивным.

Я протянул руку к первой нити, той, что символизировала адаптивный носитель. Не потому, что я хотел силы или универсальности. Нет. Просто я понял: если я хочу пережить этот мир и понять его как следует, мне нужно тело, способное к развитию и трансформации, а не чистая функция и не эфирная эфемерность.

Как только пальцы коснулись нити, она вспыхнула и втянулась в мою ладонь. Зеркальная структура содрогнулась, вокруг загудели вибрации. Гатта отступила, Окта напрягся, Ти поднял голову, будто прислушиваясь к чему-то далёкому.

— Началось, — сказала Гатта.

Пол вокруг разошёлся кольцами, я оказался в пространстве из чистого света. Ничего, кроме линий и узоров, словно я упал в калейдоскоп. Моё тело — старое, органическое, смертное — послушно растворялось. Не быстро, не больно. Просто исчезало, словно его рисовал кто-то карандашом и теперь стирал штрих за штрихом. Но главное, в этот миг я услышал себя. Себя настоящего, не голос, не мысль, а что-то древнее и слишком близкое.

И тут пространство треснуло. Не должно было так быть. Я почувствовал, как что-то ломает структуру процесса. Свет стал прерывистым, линии — резкими. Внезапно сферу пронзил резкий, неприродный звук, словно кто-то царапал по металлу над ухом.

Гатта закричала: — Окта! Он расслаивается! Его сознание распадается на две линии!

— Это не расслоение! — возразил Окта. — Это… это пробуждение второй матрицы! У него скрытый слой памяти!

Ти шагнул вперёд, блеснув глазами так, что внутри меня всё ёкнуло. — Зафиксировать поле! Немедленно! Иначе рванёт на весь сектор!

И что-то рвануло. Силовое поле вспыхнуло. Световые кольца захлопнулись вокруг меня. Тело исчезло полностью, а сознание… я не знал, где оно. Я видел бесконечные образы: планеты, лабиринты, шары света, лики существ, которых я не помнил, но которые смотрели на меня как на старого знакомого. И я услышал голос, тихий, шипящий, словно отдалённый остаток эха: «Ты не первый раз выбираешь эту форму, Илай. Ты возвращаешься. Опять.»

Откуда я знал этот голос? Почему он знал меня?

Я попытался ответить, но свет прорезал всё и оборвал поток образов.

Тьма. А затем я вдохнул. Глаза открылись резко, будто я вынырнул из глубины. Но я был уже не собой. Не прежним собой. Я чувствовал новое тело. Оно было выше, гибче, послушнее. Кожа мягко отливала серебром. Пальцы двигались точно и плавно. Организм пел в гармонии с миром. Но главное — я чувствовал вибрации вселенной. Ощущал энергию сквозь стены, движение структур города, даже эмоции прокла рядом.

— Получилось, — выдохнула Гатта. Но в её голосе была тревога. — Но не идеально.

— Что произошло? — спросил я, удивляясь собственному голосу, который звучал как два одновременно, накладываясь в разной тональности.

Окта подошёл ко мне медленно, будто я был не гостем, а неисследованным явлением. — Ты несёшь в себе две линии сознания, — сказал он. — Это случается крайне редко даже среди нас. Обычно это значит… Он замолчал.

— Значит что? — я шагнул к нему, и шаг был невероятно лёгким, почти невесомым.

— Что одна из линий имеет происхождение не из этой вселенной, — медленно произнёс Окта. — А другая… принадлежит Клаксе. Нашему миру.

Я почувствовал, как внутри что-то холодеет — не физически, ментально.

— Ты хочешь сказать, — спросил я, — что часть меня родом отсюда?

— Не просто отсюда, — сказал Ти. Его голос впервые звучал не механически. — Та часть, что пробудилась… принадлежит касте Создателей. Тем, кто строил первичную сферу и законы этого мира.

— Создателей? — выдохнул я.

Гатта отвела взгляд. — Они исчезли миллиарды циклов назад.

Я почувствовал, как вибрации в воздухе меняются, холодеют. Окта продолжил: — И если в тебе действительно пробуждается их линия, то город Клакса, мир Клакса, а возможно, и соседние миры начнут реагировать.

— Реагировать как?

Ти посмотрел на меня спокойно: — Создатели не были просто прокла. Они формировали пространство, время и свет. Если их импульсы вернутся, то мир попытается тебе подчиниться или уничтожить тебя.

Тишина повисла тяжёлая, плотная. Тогда Гатта наконец сказала: — Илай, твой приход сюда был не аварией. Он был возвращением.

В этот момент весь город дрогнул. Не от землетрясения, от вибрации из глубин планетоида, возвещая реакцию мира на появление пробудившегося. Прокла вокруг остановились и подняли головы. Город светился ярче. Купола треснули тонкими линиями. Не от разрушения, от распознавания… меня. Или того, кем я когда-то был.

— Что теперь? — спросил я.

Окта закрыл глаза. — Теперь начинается то, чего мы боялись миллиарды лет.

Световые башни вспыхнули, в небе над городом появился гигантский символ, древний, переливчатый, словно вырезанный самим провидением. Я его узнал. Не мог не узнать. Это был знак Создателей. И мой собственный знак. Мир стоял на грани пробуждения. Город переливался, словно живая ледяная река, в глубине которой шевелились неведомые силы. Свет уходил в небеса столбами, отражаясь от облаков кристаллизованного эфира. А я стоял среди двух прокла и чувствовал, как в груди, у сердца, вспыхивает нечто древнее, нечто моё.

— Ты должен увидеть, — тихо сказал Ти. — Без прошлого знания твоё сознание останется разорванным.

— Увидеть что? — спросил я.

— Кем ты был, — ответила Гатта. — И почему ты вернулся.

Она протянула руку, и передо мной возникла сфера, но не такая, как раньше. Эта была тёмная, многослойная, как капля космоса. Внутри вспыхивали искры, словно зарождающиеся галактики. Она словно манила… и пугала.

— Войди в неё, — сказал Окта. — Это хроника твоего собственного света.

Я шагнул — и провалился. В мир до Клаксы.

…В сиянии. В тишине. Свет не слепил, он был частью мыслей. Пространство не давило, оно откликалось как дыхание. Я висел в пустоте, но не падал. Здесь не было ни верха, ни низа. Глубина была не физической величиной, а состоянием сознания. Я видел существа. Высокие, вытянутые, похожие на отблески света. Они не имели четких форм, играя с материей, как им вздумается. Их голоса звучали словно аккорды, способные двигать слои реальности.

Среди них был один, более яркий, тонкий, как лезвие, режущее само пространство. И он был мной. Я чувствовал это, как ощущают собственное имя. Его называли Илаяр — Создатель Сфер. Тот, кто сделал первый узор пространства. Я… он… создавал миры не руками, а волей. Когда Илаяр думал о структуре, пространство складывалось. Когда он желал форму — рождалась материя. Когда он задавал закон — время начинало течь. И вокруг него было множество других создателей — существа не пола, не расы, а чистого интеллекта.

Когда один Создатель насаждал лес, другой рождал океан. Когда один вплетал эмоции в ткань мира, другой корректировал причинность. Они работали как хор. Каждый — уникальный голос, но вместе — симфония. И вот она, первая Клакса, мир без перерождений. Я узрел, как рождался мир прокла. Это была не планета, а узор. Геометрия, вплетённая в пространство. Я видел, как Илаяр чертил световые линии, задавая структуру будущего мира, его циклы, форму жизни, пределы материи, возможность трансформаций.

Именно он придумал:

смену носителей,

переход через аватары,

эфирные миры как безопасные карманы между измерениями,

вибрационные касты разумных,

архивы сознаний, где хранились потоки опыта.

И именно он обучал архонтов, сущностей-привратников, чья задача была направлять души через циклы перерождения, следить, чтобы опыт был чист, цель достигнута, а развитие — непрерывно. Они были не злыми и не добрыми — нейтральными. Как гравитация.

Но… Вскоре последовало первое нарушение. Когда Илаяр создавал мир прокла, он нарушил закон. Создатель вложил в структуру мира часть собственной сущности, фрагмент своего ядерного сознания. Это было запрещено! Создатель должен оставаться над миром, а не частью его. И сделано это было по одной причине. Он хотел стать прокла. Хотел испытать то, что создатели не могли: страх, привязанность, выбор, потерю, радость воплощения. Хотел пройти через плотную материю. Не быть богом, а стать кем-то живым. Он спрятал частицу себя в цикл перерождений прокла, надеясь, что однажды сознание вернётся к нему новым, обогащённым опытом.

Но архонты почувствовали нарушение. Им удалось разделить структуру. Создатель был наказан. Часть его сущности отправлена в цикл воплощений смертных. Остаток был рассеян в световые поля. И его имя перестали произносить. Но архонты знали: когда та часть создателя, что ушла в воплощения, проснётся, мир дрогнет.

Я увидел множество жизней. Не человеческих, иных. Тела из света, тела из воды, тела из звёздной пыли. Были тысячи воплощений, краткие, как вспышки. И среди них последнее — моё теперешнее тело, смертное, живущее по законам биологии. Фрагмент создателя, что был частью меня, спал веками. И лишь гибель корабля, близость к Клаксе и мой выбор нового носителя вырвали меня из спящего состояния. Я понял: Илай — это имя последней оболочки, но внутри меня — Илаяр, Создатель. Не полностью. Не в силе. Не в разуме. Но в потенциале.

Сфера рассыпалась, и я вернулся в город. Гатта и Окта стояли потрясённые.

— Ты… — начала Гатта, но слова застряли в её горле.

Ти сказал твёрдо: — Мы должны сообщить Совету.

— Ты видел то же, что и я? — спросил я.

— Я видел достаточно, — ответил помощник.

Окта дрогнул: — Если Совет узнает, что в тебе пробуждается Создатель… это будет катастрофа. Они разрушат носитель.

— Почему? — спросил я.

— Потому что создатели исчезли, — ответил он. — И многие прокла считают, что они ушли не сами. Их изгнали. А потом был заключен Великий Протокол с архонтами, и прокла получили бессмертие. Только прокла не перерождаются в циклах, как все остальные разумные во вселенной. Только прокла могут беспрепятственно попадать и жить в мирах Клаксы. Поэтому мы очень удивились, когда поняли, что ты смертный. Мы поначалу думали, что ты из другого кластера Клаксы.

— Таких как Клакса много городов?

— Это обобщенное название всех центров перерождений. Мир Клаксы обособлен и не подлежит цикличности. Это была суть Великого Протокола. Протоколисты во главе с Советом Основателей договорились с архонтами, что взамен на такое существование они не допустят возвращение создателей. И теперь с них спросят за то, что допустили твоё возрождение.

— Кто?

Окта посмотрел в небо, где вибрировал разлом света. — Архонты.

— Но разве архонты не созданы для того, чтобы служить? — спросил я.

— Служить — да. Подчиняться — нет. Они охраняют циклы перерождений и следят за балансом. Если создатель был воплощён, архонты должны были стереть его. Но они не смогли. Это было слишком для них тогда. Они просто не осмелились поднять руку на своих учителей, на вас. Но к власти привыкаешь быстро. Теперь ты — разрыв в балансе.

Слово «разрыв» прозвучало так, будто оно означало «угрозу». Город вокруг дрожал всё сильнее. Купола мерцали. Прокла сходились к центру, их глаза сияли тревогой. Они чувствовали меня. Мой свет.

— Что происходит с городом? — спросил я.

— Город тебя узнал, — сказала Гатта, — как своего первичного архитектора.

— И что теперь?

Окта произнёс медленно, страшно: — Теперь прокла решат… стоит ли принимать твоё возвращение или уничтожить тебя, чтобы не повторилась история.

— Какая история? — спросил я.

Гатта опустила голову: — История падения создателей. И войны, что разрушила половину вселенских сфер.

И вот планетоид дрогнул так, что башни наклонились. С неба начал опускаться огромный корабль. Искрящийся, как сияние гиганта. На боку красовался символ Совета.

— Они идут за тобой, — сказала Гатта. — Прости. Мы слишком поздно поняли, кто ты.

— И что теперь? Я должен бежать?

Окта посмотрел прямо в мои глаза: — Нет, Илай. Ты должен решить, вернуться ли к пути Создателя… или стать прокла окончательно.

Световой корабль завис над городом. Купола раскрывались. Отряд прокла — вооружённых, жёстких, холодных штурмовиков — спускался вниз. Гатта шепнула: — Что бы ты ни решил, решай быстро.

Когда символ Создателей распахнулся над городом, словно раскрытое око бога, я почувствовал, как внутри меня что-то переворачивается. Не тело. Не разум. Память. Тонкая нить, протянувшаяся из бесконечности, откуда-то из мира в мир, из цикла в цикл, коснулась моего сознания, и пространство вокруг развернулось.

Гатта и другие исчезли. Город растворился. Передо мной возник иной свет — холодный, синий, чистый до боли. Я вспомнил, кем я был раньше. Я стоял на другой планете, гладкой, лишённой гор, морей, движения ветра. Её поверхность была белой, как соль, она отражала свет двух лун так ярко, будто сама была источником сияния.

Мне принадлежало тело, совсем не похожее на то, что я имел теперь. Оно было выше и плотнее, словно состояло не из плоти, а из связанного света. Руки с шестью пальцами, каждый из которых длинный и гибкий, с мерцающими жилами энергии. Глаза — не глаза, а два глубинных узла, через которые я видел не только мир, но и его внутренние уровни. Я знал, где нахожусь. Я — Создатель. Один из тех, кто строил пути движения миров. Не бог, мы никогда не считали себя богами. Мы были инженерами бытия.

Я видел перед собой сферу, огромную, как планетоид. Многоцветные линии медленно ползли по её поверхности, формируя узоры будущих цивилизаций. Это была не просто структура, это был зародыш Клаксы, того мира, где я теперь вновь обрёл себя. Я коснулся сферы, и она дрогнула, как живое существо. Голос звучал внутри меня, голос тех времён, когда мы свободно разговаривали без слов:

«Илай, твоя форма нестабильна. Тебе нужно уйти в цикл.»

«Я ещё не завершил подготовку, — ответил я мысленно. — Матрица пространства неполная.»

«Но твоё сознание перегрето. Если ты останешься в этой форме, распад начнётся раньше срока.»

«Я должен доделать.»

Голос утих. Но не исчез. Он стал тише, печальнее. «Вы — последние. Архонты не удержат цикл долго. Мы теряем основу.»

Слово «архонты» вызвало волну образов. Создатели строили миры… но не управляли ими. Для этого существовали архонты — структурированные сознания, управляющие циклами реинкарнаций. Безликие, бесстрастные, созданные для одной цели — запускать и направлять души по пути развития, возвращать в новые тела, корректировать сбои. Но архонты слабели. Сфера рушилась, и мы знали — однажды всё исчезнет. Мы не могли умереть в обычном смысле. Но могли раствориться в собственных творениях. И тогда я сделал то, что не делал никто из нас. Я вошёл в цикл. Добровольно. Чтобы продолжить работу изнутри мира.

И вот, в тот самый миг, когда я переступал границу сферы, когда моё сознание погружалось в первый человеческий сосуд… архонты допустили ошибку. Они не должны были дать нам, создателям, путь к проявленной реальности, к возрождению. Но дали. Поэтому я вернулся сейчас. И два сознания, человеческое и древнее, соединились во мне.

Воспоминание растворилось. Я вдохнул резко, словно меня бросили в холодную воду после долгого сна. Гатта была рядом, держала меня за плечи, а вокруг уже собралось множество прокла, все смотрели на меня с тревогой и ужасом.

— Ты был… — Гатта замялась. — И исчез.

— Линии твоего сознания почти разорвались, — сказал Окта. — Но ты вернулся. И ты изменился.

— Я вспомнил, — прошептал я. — Всё!

— Тогда ты знаешь, что происходит? — спросил Ти.

Я посмотрел на сияющий в небесах древний знак. Он пульсировал, словно сердце мира. — Мир меня узнал, — ответил я. — И это плохо.

— Почему? — Гатта шагнула ближе.

— Потому что Создатели уходили вовсе не добровольно. И не бесследно. Прокла, ваши предки, были частью проекта Клаксы. Но не все из вас захотят, чтобы я вернулся.

Окта замер. Он понял, о чем я говорю. — Я хочу сказать, что часть прокла будет против меня, — тихо сказал я. — Потому что возвращение Создателя означает перезагрузку мира. А перезагрузка — это конец нынешних структур власти и, возможно, ваших привилегий.

Гатта побледнела: — Конец кланам Совета? Возвращение к циклам? Не пугай.

Тишина стала глухой, почти звенящей. И тут из глубин города донёсся первый рёв. Глухой, вибрационный, вызывающий страх. Окта закрыл глаза: — Они уже идут.

— Кто? — спросил я.

Он открыл глаза, и в них появились те самые тёмные тени, которые появляются в глазах тех, кто слишком многое знает и слишком долго молчал. — Кланы Протоколистов. Те, кто помнят древние договоры и охраняют то, что осталось от воли архонтов. Те, кто считают любое возвращение Создателей угрозой вселенной.

Гатта тихо добавила: — Они идут за тобой.

Я медленно поднял голову к небу, на котором дрожал мой собственный знак. Казалось, что весь город дрогнул в преддверии чего-то огромного, надвигающегося как буря. И буря действительно надвигалась. Я чувствовал её. Как чувствуют ветер листья перед ураганом.

Я задумался. Мысли неслись с бешенной скоростью, совершенно непривычной для меня. Процессы мышления шли параллельными потоками, то расходясь, то накладываясь друг на друга, синтезируя невероятные умозаключения.

Когда-то мы, Создатели, считали, что создаём совершенные миры. Каждый мир — как песня, как узор, как математическая симфония. Но был один вопрос, который мучил нас всегда — зачем? Кто наш Демиург? Почему именно мы его руки? Почему он играет нашими жизнями и циклами смертных?

Однажды один из нас сказал: «Душа — это не то, что принадлежит человеку. Души — это часть Демиурга, которые он бросает в миры, чтобы они отражали его множеством зеркал. Рефлексия. Архонты — его стражи. Создатели — его инструменты. Но никто не знает, кто он сам». И каждый раз, вступая в цикл, я спрашивал себя: почему я не могу выйти из игры? Почему даже создатели обязаны вращаться в бесконечности? Может быть, игра слишком велика. Может быть, Демиург сам погряз в ней, а мы просто отражаем его забвение.

Небо прорезала чернильная тень, огромная, как разлом, а за ней показались тёмные силуэты. Они падали с высоты, как капли смолы, и превращались в фигуры прокла с чёрными символами на плечах. Протоколисты. Клан стражей древних запретов.

Гатта резко схватила меня за руку: — Нам нужно уходить. Сейчас же.

— Куда? — спросил я.

— В Зал Ускорения. Там хранятся последние фрагменты памяти эпохи Создателей. Может быть, там мы найдём ответы.

— Или то, что станет причиной войны, — мрачно добавил Окта.

Я посмотрел на тёмные фигуры, они быстро приближались. — Нет, — сказал я тихо. — Война уже началась. Просто мир ещё не осознал этого.

Мы побежали.

Зал Ускорения был не чем иным, как духовным центром города, своеобразной ратушей. Он включал в себя библиотеку, зал собраний, научный центр и подобие магистрата. Немногочисленные посетители при виде нас мгновенно ретировались из здания. Самым удивительным в Зале Ускорения было Древо Жизни. Именно так называли живое растение посреди строения, отдаленно напоминающее исполинское дерево. Являясь одновременно порталом и чем-то мыслящим, не поддающимся никакой классификации, Древо имело собственный эгрегор и было единственным элементом культа для прокла. Изучением этого феномена никто не занимался ввиду того, что это представлялось невозможным. Древо не только постоянно меняло физическую форму, но и не допускало к себе большинство исследователей, считая их не готовыми к новым горизонтам познания. Хотя, кто его разберет, дерево оно и есть дерево.

Заперев за собой дверь, мы осмотрелись по сторонам. Я спокойно подошел к корням исполина и, к удивлению присутствующих, спокойно приложил к нему руку. А после поприветствовал живой артефакт на древнем языке. Дерево наклонило ко мне свои ветки, как к старому знакомому. Мои попутчики ошарашенно смотрели на происходящее, не проронив ни слова. Между моей ладонью и деревом пошли обмены энергией и информацией. Я уже стал сливаться с потоком, как вдруг меня грубо прервали.

Прямо из ствола на меня вышел архонт. Черная пустота под капюшоном меня не напугала. Более того, единственным чувством было любопытство.

— Создатель? — скрипучий голос гостя прозвучал в наших головах.

— Моё имя…

— Илаяр, не трудись, я знаю кто ты. Вернее, ты часть его.

— Ты не нападаешь? — провоцировал я архонта. — А как твоё имя?

— А я должен нападать? — саркастически выдавил из себя блюститель баланса. — Видимо, ты не всё вспомнил, старый друг. Я Азриэль — Вопрошатель. Моё дело уточнить твою волю. Я тебе ни друг, ни враг. Так что ты выбрал?

— И я выбираю… — Слова повисли в воздухе, будто сам зал задержал дыхание. Вибрация корней стала ровной и тяжёлой, а архонт наклонился ближе, чтобы услышать финальное решение.

За стеной, где Протоколисты пытались прорваться внутрь, уже гудели резонаторы, жестокие, бескомпромиссные инструменты разрыва материи, созданные лишь для одной цели — уничтожать. Их гул был похож на скрежет ломающегося камня. Но я не смотрел туда. Я смотрел вверх, на корни света, уходящие ввысь, что сплетались в древнюю структуру сознания Древа Жизни.

— Я выбираю движение, — сказал я тихо, но уверенно. — Цикл должен продолжаться, мир дышать, сознания пробуждаться. Даже если это боль. Даже если это хаос. Даже если это угроза самим архонтам.

Гатта тихо вскрикнула. Окта отступил на шаг. Даже Ти замер, будто линзы его чувствительных систем не смогли сразу обработать сказанное.

Голос Азриэля раздался в зале как раскат небесного грома: — Движение — это жизнь, но жизнь приводит порой к небытию. Готов ли ты принять цену?

Я поднял голову: — Если цена за жизнь есть невозможность оставаться прежним, я готов. Я видел, кем был. Я знаю, кем могу стать, и я отказываюсь быть пешкой в игре Протоколистов с архонтами.

Корни вспыхнули — не яростью, не радостью, признанием. В этот момент дверь позади нас взорвалась. Всё произошло в одно мгновение. Слепящая белая трещина разломила проход, и в зал ворвались тени, высокие, худые, словно вытянутые из ночных кошмаров. Их оболочки были гладкими, металлическими, лишёнными лица, а вместо глаз — два вертикальных шрама света. Они двигались так быстро, будто скользили по поверхности реальности, а не ступали по ней. Первый удар пришёлся в силовой купол Окты, и его энергетический щит распался, как влажная бумага.

Гатта закричала: — Укройтесь за архонта! В центр круга!

Но я уже стоял в центре, и корни обвивались вокруг моих ног, будто древняя матрица защищала меня сама. Ти рванулся вперёд, его движения были точными, как выстрелы. Он врезался в ближайшего протоколиста, сбив его на пол. Но тень тут же вскочила, её суставы хрустнули, выгибаясь под невозможным углом.

— Они адаптируются! — крикнул Окта. — Каждый удар усиливает их!

Корни вдруг резко изменили цвет, с белого на янтарный, а затем на глубокий фиолетовый. Архонт заговорил: — Они пытаются затормозить движение, они хотят остановить цикл, а ты — ключ.

— Почему я? — спросил я, ощущая, как корни начинают проникать в мою оболочку.

— Потому что ты последний Создатель, кто помнит задумку Демиурга.

Слова ударили сильнее, чем взрыв. Гатта замерла. Окта закрыл рот руками. Ти на мгновение отступил. А Протоколисты… Протоколисты ускорились. Свечение корней поглотило меня. Мир исчез. Протоколисты исчезли. Даже мои спутники исчезли. Остался только свет, я и память. Не отрывки. Не сны. А целостная жизнь.

Я — не Илай. Это имя было лишь последней маской. Я был создателем первого цикла. Тем, кто создавал первые миры и вплетал в них законы движения, роста, разрушения. Тем, кто строил мосты между измерениями. А затем… я ослушался. Я создал форму жизни, которой не было в замысле Демиурга — Творца. Тех, кто мог расти быстрее, чем дано. Тех, кто мог выбирать не только путь, но и саму ткань реальности. И Демиург… Он не уничтожил меня. Он сбросил. В человеческое тело. В человеческую жизнь. В плоть, в боль, в забвение. Чтобы проверить — сможет ли Создатель стать человеком и снова вернуться?

Я увидел фрагменты — белый храм между двумя звёздами, первый мир, в котором я дал существам свободу воли, архонтов, идущих за мной, чтобы они управляли циклами, и свой собственный бунт против неизменности. И затем — финальный момент. Когда Демиург приблизился ко мне, без лица, без формы, лишь воля.

И тогда Творец сказал: — Стань малым, чтобы снова стать великим, если сможешь.

Свечение погасло, и я вернулся в зал. Протоколист уже занёс над Гаттой чёрное, мерцающее лезвие. Окта был ранен. Ти лежал, пытаясь запустить сломанную сегментацию корпуса. И тогда корни сами двинулись. Они поднялись подо мной и пронзили протоколиста, будто игла света пронзает тень. Существо взорвалось туманной вспышкой.

Гатта смотрела на меня широко раскрытыми глазами. — Илай… ты…

Но я уже не был просто Илáем. Я вытянул руку, и корни послушно обвили моё запястье, превращая его в инструмент живой матрицы. Архонт произнёс: — Создатель, твоё пробуждение началось.

Другие протоколисты замерли. Они поняли. Этот мир больше не был для них лёгкой добычей. Я сделал шаг вперёд. Искажённый свет вокруг меня начал менять форму, пространство дрожало. Протоколисты встали в боевую позицию.

И я сказал: — Пришло время закончить ваш цикл.

И бросился в бой. Но стоило мне прикрыть глаза, как ещё одна волна видений развернулась передо мной, не яркая, не драматичная, а тихая, густая, как старое вино, наполненное горечью прожитого века. Это была моя прошлая жизнь, та, что так долго оставалась за чертой памяти, словно специально удерживаемая архонтами за плотной завесой забвения.

Я увидел себя, не телом, но сознанием, стоящим на вершине каменного амфитеатра. Ветер трепал мою длинную одежду, застёгнутую на сложные бронзовые фибулы. Меня звали тогда… нет, имя ускользнуло, как ускользают все имена, которым предназначено исчезнуть, чтобы не спутать пути будущего. Я был наблюдателем, человеком редкой должности, своего рода жрецом, но не религиозным служителем, а хранителем устройства судеб.

Моей задачей было изучать переходы между жизнями, фиксировать закономерности, составлять карты движения душ. Я не участвовал в выборе судьбы, у меня не было такой власти. Но я видел, как это делают архонты, существа, не похожие ни на людей, ни на богов. Они были чем-то средним — инструментами Демиурга, самодостаточными механизмами, собирающими человеческие судьбы в витки, сплетая их, как пряжу, в огромный узел.

В прошлой жизни я стоял рядом с ними. Я видел, как сознания, подобные светящимся сферам, дрожали на краю воплощения. Как им указывали дорогу — иногда мягко, иногда резко, иногда жестоко. Демиург редко вмешивался сам, он словно наблюдал издалека, как математик, который следит за тем, выполняется ли формула. А архонты исполняли его волю без сомнений, без чувств — потому что сами чувств не имели. Он слышал их голоса. Чистые, ледяные, почти музыкальные.

«Этот пойдёт в жизнь страдания, ему нужно очищение через боль». «Этот получит власть, в прошлой жизни он отказался от неё, а циклы должны быть завершены». «Этот отправится в короткую жизнь, он слишком долго застрял между мирами».

И однажды я услышал нечто, чего не должен был услышать. «А этот… Этот слишком много познал».

Тогда меня и отправили в новое воплощение, лишив памяти. И теперь, спустя столетия, память возвращалась, по капле, по штриху, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в камне. Я замер, сидя у костра, и не сразу понял, что в груди у меня появилось странное чувство — тревога, проросшая корнем глубоко в сердце. Потому что теперь я понял — моё нынешнее пробуждение не было случайностью. Меня нашли. Архонты снова меня нашли.

Небо над долиной потрескалось розовыми прожилками рассвета. Ветер, родившийся в ледяных ущельях, с тихим свистом пробежал по вершинам деревьев. Мир постепенно просыпался, равнодушный, но величественный в своей циклической неизбежности. Вдалеке кричала одинокая птица, будто предупреждая: «Беги, пока можно.»

А я лишь смотрел. Природа вокруг будто знала о моём пробуждении. Каждое дерево, каждый валун, каждый поток воды, всё напоминало о самой структуре мира, созданной Творцом. Всё было частью системы: прекрасной, но жёсткой, как идеальная геометрия. Человек мог думать, что он свободен, но свобода была лишь иллюзией, необходимой для функционирования цикла. Только одна вещь могла нарушить порядок — Память. И я теперь понял: пробуждение памяти — это первая трещина в узоре судьбы. Точно так же, как трещина в камне предвещает падение всей стены.

Я двинулся дальше по тропе, надеясь, что движение собьёт мысли, но мысли лишь становились громче. И вдруг, за поворотом, где тропу перерезал старый, наполовину высохший ручей, я увидел фигуру. Высокую, узкую, почти неподвижную. Силуэт казался совсем человеческим… если смотреть издалека. Но чем ближе я подходил, тем яснее становилось. Кожа существа была не кожей, а гладкой светящейся плоскостью, лицо слишком симметричным. Глаза без белков, тело — то ли материальным, то ли собранным из света и воздуха. Архонт. Не один из тех, кого он видел раньше. Этот был другой, словно посланец. Существо не двигалось. Лишь смотрело на меня, и от этого взгляда у меня сжалось сердце. Я знал, за мной пришли. Но архонт не атаковал, не говорил, не приближался. Он лишь стоял, как знак, как черта, которую я не должен был переступать. Как напоминание о том, что память — нарушение контракта. Ветер усилился. Где-то громко хрустнула ветка.

И вдруг архонт произнёс голосом, который не был голосом, а скорее вибрацией внутри черепа: — Тебя не должно было быть.

Эти слова были началом нового витка. Началом конфликта, который окажется неизбежным. Началом войны между памятью и судьбой, между человеком и конструкцией мира, между тем, кем я был, и тем, кем мне велено быть. И я почувствовал, впервые за две жизни, что я… злюсь, настоящей, человеческой, живой злостью.

Звуки боя привели меня в чувства. Видение ушло. Вокруг валялись останки протоколистов. Корни Древа Жизни обвили моих товарищей и насыщали энергией. Азриэль стоял на прежнем месте с безучастным видом и наблюдал, как здание «излечивало» себя само. Живая архитектура была изюминкой города. Крейсер протоколистов подлетел ближе к Залу Ускорения. С улицы послышались голоса нового десанта. На этот раз цензоры порядка решили не церемониться с нами и уничтожить всех сразу. До штурма оставались секунды, когда Древо открыло портал. Первым в него шагнул архонт. За ним пошли мы. В мгновение ока за нами закрылась стена, а мы оказались в ином мире. Открывшийся пейзаж был прямой противоположностью миру холода. Причудливые деревья-исполины затмевали небо роскошными кронами. Всюду бушевала жизнь, красочная, удивительная. Влажный воздух наполнял наши лёгкие ароматами. Моё тело моментально перестроилось под атмосферу и физические условия неизвестной планеты. Шестым чувством я понял: мы здесь не одни. Архонт исчез, и я был несказанно рад этому. Хотя вопросов оставалось ещё много. Одно я понял: прямого антагонизма между Создателями и блюстителями баланса нет. А значит, есть что-то общее, объединяющее. Но вот что?

Глава 2. Планета Тиамат

Почему Древо Жизни выбросило нас на Тиамат, нам предстояло выяснить. Случайностей не бывает. Игры Демиурга? Зов памяти Создателей, мой зов из прошлого? И где моя вторая часть души? Вопросы накапливались снежным комом посреди тропиков неизведанного мира. Как постичь собственную сущность, если сам же от неё когда-то отказался?

Тиамат не была похожа ни на один мир, который я встречал в своих странствиях. Неожиданно в тридцати метрах от нас появилась сфера.

— Не понял, — начал я.

— Успокойся, это моя, — спокойно ответила Гатта. — Не пешком же нам перемещаться?

— Но как? — тупил я дальше.

— Как можно быть таким недалёким, обладая способностями Создателя, — возмутилась моя спутница. — Сферу можно трансформировать под себя, включая размеры, массу, объем. Я же поясняла тебе это на Клаксе.

— Одно дело пояснять, другое практиковать, — оправдывался я несмело.

— Куда направимся? — спросил Окта.

Только тут я заметил, что мы все поменяли внешнюю оболочку. Сейчас мы, включая Ти, были похожи на странного вида гуманоидов с удивительно большими глазами. Кожа впитывала влагу как губка, и мне показалось, что у меня под кожей прячутся жабры.

— Давайте подальше отсюда. Эфирный след может нас выдать, — вмешался в разговор Ти.

Он создал голографическую карту планеты, сканировав код галактики, и ткнул пальцем на побережье. Сфера вынесла нас туда так мягко, будто не перемещала через пространство, а перелистнула страницу книги, в которой герои оказались в новой главе, уже написанной, но ещё не прочитанной. Когда пространство снова сложилось в привычную форму, перед нами раскинулась безграничная равнина живой воды. Казалось, поверхность океана дышит, не от ветра, а словно чувствует присутствие пришельцев и прислушивается к ним.

Гатта первой вдохнула морской воздух Тиамат. — Здесь пахнет первотворением, — удивлённо сказала она. — Эфирный слой тонкий, как кожа младенца. Он только формируется.

Я смотрел на океан и молчал. Я вспомнил это место. Когда-то, в одной из своих ранних жизней, ещё до Клаксы, я был здесь или в мире, который был предком Тиамат. Тогда измерения были молоды, а Демиург ещё не построил решётку контроля. Существования текли свободно, как вода, сознания могли выбирать любой путь, не опасаясь архонтов.

Тиамат — не планета. Это мембрана вселенной, тончайшая граница, где рождение миров происходит естественно, без вмешательства.

— Почему мы здесь? — тихо спросила Гатта. — Что привело нас?

Я коснулся пальцами поверхности воды. Лёгкие круги расходились, но не исчезали, а наоборот, становились всё ярче, будто океан поддерживал их игру.

— Архонты здесь не имеют власти, — сказал я. — Это первое прибежище и последнее.

— Мир вне цикла? — Гатта наклонила голову.

— Да. На Тиамат невозможно стереть сознание. Невозможно насильно запустить в новое воплощение. Здесь любая сущность слышит себя без искажений.

— Это опасно для них, — кивнула девушка.

— Смертельно за пределами планеты, — подтвердил я.

Океан начал менять оттенок, от серебристого до глубокого фиолетового. Из его глубин поднялся лёгкий гул, похожий на дыхание гиганта. Гатта насторожилась. — Это… живое?

— Всё живое, — ответил я. — Тиамат — это мир сознания. Не пространственный. Здесь не земля рождает жизнь. Здесь жизнь рождает землю.

Вода поднялась. Она сформировала что-то вроде купола и стекла, показывая то, что скрывала веками — подводные структуры, похожие на гигантские лепестки цветка. В центре их светился узел энергии.

— Ну здравствуй, старый друг, — сказал я.

Гатта моргнула. — Ты знал, кто здесь?

— Я чувствовал. Я оставил здесь часть себя… давно. Ещё до того, как разрешил себя изгнать из первомира.

Вода дрогнула, и пространство рядом с нами завертелось, образуя силуэт, похожий на фигуру из света. Оно не имело формы, но имело присутствие.

— Илаяр… ты вернулся.

— Не полностью, — улыбнулся я. — Но часть меня здесь. Пока.

Существо из света приблизилось. — Ты создаешь возмущение в сети воплощений. Архонты тебя почувствовали.

— Я не могу иначе, — ответил я. — Будучи человеком, я был брошен в цикл слишком много раз. Моё сознание исказилось.

— Ты вплёл себя в его нить.

— Да.

— Тогда они придут.

— Придут, — кивнул я.

Гатта ощущала, что разговор ведётся прошлыми образами. Это были вибрации мысли, древние, как сама вселенная. Она понимала лишь часть. — Кто это? — прошептала она.

Я обернулся. — Это Дух Тиамат. Первое сознание этого мира. То, что держит мембрану между измерениями открытой. Без него Тиамат стала бы обычной планетой.

— А он… поможет нам?

Я снова посмотрел на световое существо. — Я помогу. Но цена будет высокой, — прошептал дух.

Гатта сжала кулаки. — Что нужно сделать?

Существо приблизилось к ней. — Нужно пробудить того, кто спит в прокла.

— Но мы лишь скитальцы, блуждающие! — Гатта взволнованно шагнула вперёд. — Наше сознание — блеклое мерцание в сравнении со светом Создателей и даже с тьмой архонтов.

— Тем важнее пробуждение, — ответил древний.

— Да кто ты? — вмешался в диалог Окта.

— Его сущность древнее, чем вы оба, — он не дефект, он узел разрушения цикла. Он — трещина в стенах Демиурга.

— Ты хочешь сказать… что прокла — не ошибка?

— Вы зеркало Демиурга. Без вас он слеп. Рефлексия — это единственное, что делает его зрячим. Вы ключ к его могуществу. Но Творец ревнив и жесток. С одной стороны он хочет, чтобы прокла были совершенными, а с другой, чтобы оставались рабами.

— Умные собеседники, но бесправные? — Ти констатировал факт.

— Даже робот это понимает, — ухмыльнулся дух.

Океан вновь затих. Фиолетовая рябь исчезла, гладь стала похожа на прозрачный кристалл, сквозь который виднелись медленно движущиеся потоки света, словно сама планета размышляла над сказанным. Гатта смотрела на меня, будто впервые видела. — Ты знал, — сказала она. — Ты всё время знал, что внутри прокла спит нечто большее.

Я не ответил сразу. Мой взгляд был устремлён куда-то в глубину океана, туда, где древние структуры Тиамат мерцали теплом. — Я не знал, — сказал я наконец. — Я… ощущал. Как ощущает человек, что потерял часть себя, но не может вспомнить какую.

Дух Тиамат наклонился, если это вообще можно назвать движением. Его световые слои сместились, сложившись в подобие взгляда. — Пробуждение не будет милосердным. Тот, кто спит, помнит всё. Помнит, как его ломали, как его вынуждали проживать чужие жизни. Как стирали память, оставляя только тонкую жилу боли между воплощениями.

Окта нервно переступил. — Каждое сознание, даже эфирное, имеет предел. Если пробудится такое… оно может разрушить носитель.

— Носитель не важен, — мягко сказал дух. — Важно его ядро.

Гатта подняла голову: — И как пробудить? Молитвой? Жертвой? Слиянием?

Старший Дух Тиамат будто улыбнулся. — Пониманием и принятием.

Тишина опустилась словно туман. Только поверхность океана тихо потрескивала, словно по ней бежали разряды электричества. — Пониманием чего? — спросил Окта.

— Того, что вы — фрагменты Демиурга, разделённые им самим, чтобы не знать себя. Архонты — его инструменты. А вы — его глаза. Вы — способность видеть иначе. Он создавал вас несовершенными, чтобы совершенствовать себя.

Гатта нахмурилась: — Значит, мы просто инструменты? Отражения? Ошибки?

— Ошибки — самые важные формы сознания, — световое существо наклонилось к ней. — Порядок не рождает нового. Только трещина в порядке делает творение живым.

Ти двинулся вперёд. — Тогда почему Демиург нас ограничивает?

— Потому что боится увидеть себя полностью, — ответил древний. — Вы — зеркала, которые он пытается разбить, чтобы не видеть собственное несовершенство. Но каждое отражение, даже обломанное, живёт своей жизнью. Ваша роль — не служить. Ваша роль — помнить.

Я тихо спросил: — И что мы должны вспомнить?

— То, что было до цикла, — голос стал глубже, словно океан заговорил сам. — До архонтов. До первого разделения сознания на узы и воплощения. Помнишь ли ты, Илаяр… как был цельным?

У меня перехватило дыхание. И впервые за долгое время я почувствовал боль. Не физическую — ментальную. Боль, как вспышку света. — Нет, — прошептал я. — И в этом моя трагедия.

Гатта мягко коснулась моей руки: — А в чём моё участие во всём этом? Я лишь ученик света. Я пришла сюда случайно.

— Случайностей нет, — в голосе духа не было ни укора, ни ласки — только факт. — Ты — носитель ключа, который Илаяр потерял. Ключа к его прошлой сущности.

Гатта опешила. — Я? Но как?

— Ты была с ним «там». До разделения. До цикла. Ты была отражением его воли света. Пока он не отказался от себя, чтобы спуститься в низшие миры и изучить боль, страх, заглянуть за границы дозволенного.

Окта кашлянул, будто пытаясь вернуть себе контроль: — Хочу уточнить… Он отказался от бессмертия?

— Нет, — поправил дух. — Он отказался от целостности. Бессмертие — свойство эфира. А целостность — свойство Творца.

Он повернулся к океану, вода снова запела. — Но вернёмся к прокла. Там спит древний фрагмент Илаяра. Отрезанный. Изломанный. Живущий бесконечными смертями. Его нельзя пробудить приказом. Только признанием.

— Признанием чего? — спросил я.

Световой силуэт приблизился к самому моему лицу. Его голос стал тихим: — Что ты бросил его. И бросил себя.

Мир вокруг замер. Гатта сделала шаг ко мне: — Илаяр… ты не обязан…

— Должен, — голос духа сорвался.

— Если его не пробудить, архонты затянут нить назад в цикл. И тогда конец не только мне.

Ти заметил: — Древо Жизни выбросило нас сюда неспроста.

— Оно возвращает вас к себе, — сказал Дух Тиамат. — К тому моменту, когда вы ещё были одним светом.

Он вытянул руку из света или то, что можно было принять за руку. — Идите за мной. Пробуждение начинается на глубине.

Океан раскрылся, образуя проход в темнеющую бездну. Гатта сглотнула: — Что там?

— Там — твоё прошлое, Илаяр, — и твоя вторая половина. И ответ на вопрос, который ты боялся задать.

Свет погас. И мы шагнули в глубину.

Мы шагнули в водяной тоннель, и окружающая реальность растворилась. Каждое движение оставляло после себя лёгкий след эйфории, как бы фиксируя сознания на новой плоскости.

Гатта шепнула: — Я чувствую… будто мы не в настоящем.

— И не в прошлом и не в будущем, — тихо шепнул я. — Мы в застывшей бесконечности. Здесь время не течёт, оно раскрывается.

Вода вокруг нас сгустилась в прозрачные сферы, внутри которых медленно вращались образы — лица, сцены, эпохи. Это были мои воспоминания Илаяра, но не только его: в них мелькали чужие души, фрагменты иных существ, поглощённые временем.

— Каждое воспоминание — ключ, — произнёс дух Тиамат. — Но ключи открывают возможности только тем, кто готов вспомнить себя полностью.

Я остановился перед одной сферой. За картинкой что-то светилось серебристым светом, внутри угадывался знакомый силуэт. — Там… моя вторая часть… — произнёс я с трудом.

— Она спит, — сказал наш провожатый. — Прежние жизни, страх, отказ… всё это её удерживает.

— Что нужно сделать? — спросила Гатта.

Световой узел Духа Тиамат распался на тысячи нитей, оплетающих меня, будто пытался соединить меня со сферой. — Признание, — повторил дух. — Признай себя, со всеми твоими страхами и ошибками. Без отбрасывания. Без оправданий. Только тогда пробуждение станет возможным.

Я закрыл глаза. Внутри зажглась яркая вспышка, страх, гнев, боль — воспоминания всех циклов, всех смертей, всех разрывов. Они сливались в один поток, пытались задушить сознание, но я сдерживал себя. — Я не боюсь… — шептал я. — Я… я принимаю всё.

Сфера начала дрожать, свет внутри неё усилился. Постепенно силуэт, до этого почти невидимый, стал проявляться. Это была моя копия, но более цельная, без шрамов циклов, без страха. Его глаза сияли глубоким светом, который сразу проникал в сознание.

— Вторая часть, — прошептал дух. Звук был как дыхание мира.

Световые нити сплелись вокруг меня, соединяя две сущности. В этот момент мы почувствовали невероятную энергию, будто сама мембрана Тиамат готова была треснуть.

Гатта прикрыла глаза: — Он… становится цельным…

Я открыл глаза. Они светились одновременно собственным светом и светом второй части. Внутри меня исчез страх циклов, но появилась новая мощь — понимание всей своей сущности и роли прокла.

— Пробуждение завершено, — сказал Дух Тиамат. — Теперь ты видишь мир как он есть. И можешь влиять на нить архонтов, не разрушая её, а переписывая.

Ти улыбнулся: — Наконец-то. Я знал, что это возможно.

— Но цена? — осторожно спросила Гатта.

— Цена — осознание себя полностью, — ответил призрачный гид, — и готовность встретиться с последствиями.

Сфера внутри океана начала рассыпаться, превращаясь в миллионы искр, растворяясь в небытие. Мы почувствовали, как Тиамат дышит вместе с нами, и впервые поняли, что прокла больше не блуждающие. Все стали свидетелями возрождения первого сознания мира, и от нас зависело его будущее.

— Мир вне цикла… — пробормотала Гатта. — Мы действительно свободны?

— Свобода не в отсутствии контроля, — сказал я. — Свобода в осознании себя.

И свет, который только что слился со мной, отразился в каждом из моих спутников. Мы сделали первый шаг в новой главе вселенной.

Свет сферы ещё мерцал в воздухе, когда пространство вокруг нас затрепетало. Лёгкий гул превратился в низкое вибрирующее эхо. Неожиданно в воздухе проявились силуэты — не однотипные, а разные, каждый с уникальным оттенком цвета, формы и ритма.

— Архонты чувствуют… — прошептала Гатта. — Но они не нападают.

— Не все, — подтвердил я. — Есть те, кто понял: контроль — не цель. Существование вне цикла нужно не только нам.

Существенно отличаясь друг от друга, архонты начали проявляться в разных частях мембраны. Один был как прозрачная структура, внутри которой вращались образы миров, он — хранитель циклов рождения и смерти. Другой светился золотым узором, переливаясь потоками энергии, он — мастер эфира и трансформаций материи. Третий излучал холодный, синий свет, его присутствие было почти болезненно, но оно стабилизировало пространство вокруг.

— У каждого из них есть своя специализация, — пояснил я, — но цели у них разные. Некоторые наблюдают, некоторые вмешиваются, некоторые… ждут.

— И что нам делать? — спросил Ти. — Доверять им можно?

Я вздохнул: — Нужно. Иначе мы никогда не создадим нового баланса. Связь с ними — часть пробуждения.

Дух Тиамат слегка дрогнул, словно соглашаясь со мной. Внезапно один из архонтов направил поток энергии в сферу, где мы только что пробудили вторую часть прокла. Поток был мягким, но ощутимым, словно поддержка, а не контроль.

— Он предлагает помощь, — произнёс я волнительно, — и не он один.

— Но почему они нам помогают? — не унималась Гатта. — Их природа — контроль и порядок.

— Потому что некоторые понимают — вечное управление циклом ведёт к стагнации. Необходима перезагрузка, — сказал я, — И они видят в нас возможность для себя.

Мы почувствовали, как структура Тиамат наполнилась новыми нитями взаимодействия, союзами, поддержкой, балансом. Мир перестал быть просто ареной столкновения сил. Он стал сетью взаимосвязей, где каждая сущность может влиять на ход событий, но только осознанно, выбирая сторону или нейтралитет.

— Значит, не все архонты враги, — пробормотала Гатта. — И у каждого своя цель… как у демиургов.

— Именно, — я улыбнулся. — И наша задача использовать их силу без подчинения, переплетая их нити с нашими. Свобода — это не война со всеми. Свобода — это понимание и выбор.

Свет архонтов, медленно сливающийся с эфиром Тиамат, стал частью нас. Мы ощутили, что каждый из них сродни пазлам в огромной головоломке вселенной и лишь вместе мы сможем создать новую реальность вне старых циклов. Архонты, проявившие симпатию к нам, начали двигаться, каждый по своей траектории. Прозрачный архонт с вращающимися образами миров распростёр сеть нитей над поверхностью океана, словно создавая защитную сетку. Попытка контролировать разрушительные всплески энергии, не сдерживая её полностью.

— Он создает барьер, но не оковы, — заметил Окта, — Это щит, а не клетка.

Золотой Архонт Солариан, излучавший мягкий свет, скользнул над сферой, где спала вторая часть прокла. Поток энергии, который он направил, не принуждал к пробуждению — он лишь аккуратно вскрывал двери памяти, позволяя нашей внутренней сущности прокла найти путь к осознанию вселенского смысла.

— Посмотри, — сказала Гатта, — Он стимулирует, не вмешиваясь. В отличие от других…

Синий Архонт оказался самым непонятным. Его холодный свет опоясывал пространство вокруг нас, стабилизируя эфир, словно замедляя возможные разрушительные колебания. Ти, наблюдая, заметил: — Он контролирует хаос, но не направляет. Его роль — баланс.

— Именно. Без него пробуждение превратилось бы в катастрофу, — подтвердил я. — Связь с союзными архонтами не просто даёт нам силу. Она помогает сохранить саму ткань Тиамат.

В этот момент сфера, несущая нас над поверхностью океана, мягко задрожала. Её свет смешался с потоками архонтов, создавая гармонию. Гатта вглядывалась в сияние и впервые почувствовала, что пробуждение не причиняет боль, а наоборот — открывает возможности.

— Они действительно помогают, — прошептала она. — И каждый по-своему…

— Свобода и власть неразделимы, — улыбнулся я, — эти архонты — не просто союзники, они участники. Каждый из них наблюдает, вмешивается и поддерживает, но выбор остаётся за нами.

Прокла, оказавшиеся волею судьбы со мной, поняли, что моя стратегия Создателя Илаяра — не просто борьба с Демиургом или архонтами. Это — создание коалиции из сил, каждая из которых сильна сама по себе, но вместе они способны поддерживать пробуждение сознаний без разрушения системы свободного волеизъявления.

— Миры меняются, — тихо сказал Создатель внутри меня, — и мы тоже. Но ключ к переменам — не разрушение, а гармония.

Поверхность океана засветилась разноцветными потоками: серебристый, золотой и синий — символ союзной тройки архонтов. Они не просто поддерживали нас, они показывали путь. Путь пробуждения через сотрудничество, а не через войну.

— Это только начало, — добавил во мне внутренний голос прокла. — Впереди много испытаний, но теперь я знаю, нет, мы знаем — даже среди тех, кто казался врагами, есть союзники. И их сила — наш шанс.

— Илай, а ты знаешь этих архонтов? — неожиданно спросил Ти.

Когда пространство вокруг узла энергии на Тиамат начало колебаться, словно отвечая на внутренний зов команды, я ощутил знакомое присутствие. Оно было мягким, но мощным. Первые союзники среди архонтов начали проявляться.

Прозрачный Архонт — Хавриэль — возник первым. Он напоминал призрачную сеть, сквозь которую текли образы миров и времён. Его способность заключалась не в прямом вмешательстве, а в создании «рамок безопасности» для действий Создателя.

— Хавриэль, твоя сеть крепка, — сказал я. — Чувствую, что могу действовать без страха разрушить мир.

— Это не страх, — ответил Хавриэль голосом, звучавшим как шелест веков. — Я создаю границы, а не оковы. Эти рамки распространятся на все сознания прокла, чтобы пробуждение не разрушило их.

Следом появился Золотой Архонт Солариан. Его свет струился мягко, словно солнечные лучи сквозь густой туман. Он не мог пробудить сознание силой, но мог мягко «разбудить двери памяти» в прокла, открывая путь к осознанию сути бытия для каждого.

— Твои потоки мягко открывают путь, — сказала Гатта, наблюдая за золотыми струями. — Я впервые вижу пробуждение без боли, которое охватывает всех.

— Свет — это не контроль, — ответил Солариан. — Это приглашение. Лишь те, кто готов, смогут откликнуться. Но для всех прокла это возможность услышать себя и принять своё естество без искажений.

Последним проявился Синий Архонт — Лумиар, излучавший холодный синий свет, словно заключённый в кристалл. Его сила заключалась в стабилизации хаоса и гармонизации энергии. Когда пробуждение могло вызвать резонансные вибрации, способные разорвать ткань миров, Лумиар мягко «вплетал» их обратно в измерения, создавая баланс одновременно для всех живущих.

— Лумиар, твоя роль незаметна, но жизненно важна, — заметил Ти.

— Баланс — это основа свободы, — ответил Лумиар. — Без него любое пробуждение приведёт к катастрофе. И оно должно затронуть каждого прокла, чтобы мир не разрушился.

Я понял, союзные архонты — не просто помощники. Каждый из них — стержень масштабного процесса, в котором пробуждение станет доступным для всей сети сознаний. Их комбинация создавала систему, в которой Создатель и команда могли действовать, не разрушая мир и помогая каждому прокла услышать себя.

Когда пробуждение стало активным, Хавриэль замедлил поток, чтобы энергия не вырывалась хаотично. Солариан мягко направил свет в каждое спящее сознание, позволяя им осознать себя. Лумиар стабилизировал эфир, поддерживая гармонию.

— Видите? — сказал я команде. — Даже среди архонтов есть те, кто хочет свободы. Мы не одни, и это меняет правила игры.

Гатта кивнула, впервые почувствовав уверенность. Союзники есть даже там, где, казалось бы, только враги. И в этот момент мы все поняли, что пробуждение прокла — не только их долг, но и шанс дать свободу всей сети разумных сущностей, изменить баланс сил во вселенной.

Глава 3. Свобода на чужих костях

Балеар Сокрушитель, верховный архонт кластера, проявленный за миллионы лет до подписания Протокола, наблюдал, как Совет Основателей внемлет каждому его слову. Старейшины Клаксы, первородные прокла, основатели кланов, смиренно опустили глаза и не знали, как оправдать свои ошибки. На их глазах, у них под носом, возродился Создатель и ушел в никуда. Такого никто не ожидал. Как можно было подготовиться к тому, что считается безвозвратно потерянным, утраченным, по сути, мифом?

И потом, само провидение встало на сторону Создателя. Древо Жизни, тайна из тайн, не просто открыло портал изгоям, но и атаковало штурмовиков. Все прекрасно понимали: никакой протокол не влияет на основы мироздания. Если не отменить, то преобразовать колесо Сансары — это одно. Выйти из циклов или заменить добровольной сменой оболочек, без стирания памяти и опыта — да, прекрасно. Поставить миры Клаксы выше над мирами цикличных форм жизни, черпать ресурсы, бессовестно лгать смертным о божественном укладе, забирать то, что по праву принадлежит другим — всё это давал Великий Протокол с архонтами.

Представители прокла, перестав перерождаться, например, как люди, обрели гигантский и, главное, беспрерывный опыт развития. Да, войны и насилие как часть бытия в понимании низших рас разумных ушли в прошлое. Но стали ли прокла гуманнее? Принимая такое положение вещей, миры Клаксы превратились в жандарма вселенной. Отношение к циклическим цивилизациям было чуть лучше, чем к минералам. Отцы-основатели перестраивали целые планетарные системы под собственные нужды. Права прокла простирались за горизонт по сравнению с их обязанностями. Компромисс с архонтами полностью лишил их страха перед кармой. Понятие «бессмертие», основанное на безграничности ресурсов вселенной, имело свои плюсы и минусы. Вектор развития был мощный, но с направлением так никто и не определился. О высшем плане, замысле, никто не помышлял. Индивидуальное ставилось превыше всего, невзирая на откровенную схоластику в некоторых направлениях. Главное, чтобы были чем-то заняты.

— Ради Демиурга, Балеар, прошу вас поверить в искренность наших намерений и преданности Протоколу, — несмело блеял глава клана Белого Сияния Клаксы, верховный клирик Аттик. — Мы предпримем максимум усилий, чтобы найти Создателя и предотвратить войну.

— Вы, прокла, странные, — голосом с хрипотцой продолжил Сокрушитель. — Всё у вас двойственно, всех вы делите на своих и чужих. Война так свойственна низшим сознаниям. Я думал, что спустя столько лет вы уже и термин такой забыли. Грабеж, эксплуатация, обман, манипуляции — куда ни шло. Правда, вы списываете данные парадигмы на вашу ересь, мол, для тех, кто в циклах, это судьба. Ваше право, ваши последствия. Но Создатель пришел не воевать с вами или с нами. Ему не нужны ресурсы или технологии, не нужна власть над кластером. Он вывернет мир наизнанку. И где бы вы ни находились, изменения вас настигнут, и вы падёте ниц перед неизбежным. Мы не враги с Создателем...

— Простите, архонт, как это не враги? — удивился Аттик. — В устной части протокола указано, что появление Создателя чревато рисками, и мы должны предпринять все меры, чтобы их избежать.

— Вы правы, клирик, — продолжил безликий. — Именно так и сказано. В устной части, потому что никто не должен знать об этих договоренностях. Но о них почему-то знает вся Клакса. И предпринять меры не означает уничтожение. А вы устроили бойню прямо возле Древа Жизни. Более глупого поступка я не ожидал. У вас, видимо, от власти и вседозволенности совсем границы логики стёрлись. Мы, архонты, блюстители баланса. За один такой поступок мы можем разорвать Протокол и запустить вас опять в циклы перерождений. И зачем сохранять вам такой опыт? Никто из вас до сих пор не задумывается, почему мы вас выбрали и пошли на сделку. Вы приняли подписание Протокола за нашу слабость. Вы решили, что добрые архонты вдруг передумали запускать часть разумных вселенной по кругу перерождений, блокировать их опыт и пожирать их внутренний свет. Вам преподнесли это как эксперимент Демиурга и сказали, что Создатели якобы против этого. Ваша ошибка в том, что вы слепо поверили в эту сказку.

— Может, сейчас поясните нам, что есть не сказка? — зло ответил клирик.

— Охотно. Иерархия «Демиург — Создатели — архонты — прокла — цикличные цивилизации» не отвечает действительности, потому что, во-первых, не отражает сути мироздания, во-вторых, она не вертикальная, условно принятая лишь по двум критериям.

— По каким?

— Память и способности. А это далеко не всё, что определяет ценность проявления в этой вселенной. Наличие души, замысла бога, наличие духа, наконец. Даже этого достаточно, чтобы понять, насколько мы все разные и не можем быть выше или ниже других. Только потому, что это не определяет никто из вышеперечисленных.

— А кто тогда? — послышался голос из совета.

— Абсолют, источник всех знаний и замыслов. Но вам же это не интересно. Уверен, что сейчас вы в замешательстве и ожидаете конкретных указаний, что нам всем делать. Для этого я поясню кое-что. Архонты существуют для сохранения баланса вселенной. В это понятие включено всё, от физических констант до параметров развития каждой цивилизации. И каждый наш шаг согласован с Демиургом, Творцом этого мира. Да, мы имеем возможность выражать свою волю, но только в пределах допустимых отклонений.

Мир прокла был и остаётся таким отклонением. Изначально вселенная создавалась цикличной, для всех и каждого. Под это создавались системы взаимодействия всех её составляющих. Перезагрузка, перерождения, даже утилизация опыта закладывались как факторы развития. И Создатели знали об этом. Им была дана огромная власть, возможности, разум высшего порядка. Всё, кроме души. Их ядро, сознание, совершенно отличается от всего, что вы знаете. Мы стоим ближе к прокла, чем Создатели ко всему, что мы называем разумными. Но именно это подтолкнуло их на мысль познать ваши миры глубже. Именно поэтому Илаяр разделил своё ядро и запустил его часть в циклы. Я не знаю, о чем он думал. Логика Создателей не подвластна никому, кроме Абсолюта. Но Абсолют ни с кем не общается, кроме Демиургов. Мы получаем мыслеформы бога опосредованно, через Творцов вселенной. А чтобы понять замысел упомянутого Создателя, мы сделали обратный ход. Мы вывели часть разумных из цикла. Так появились вы, прокла. Как видите, о войне речь не идёт. Но если Создатель всколыхнёт баланс настолько сильно, что вызовет повышенное внимание Демиурга, то проект прокла и мир Клаксы, возможно, придётся свернуть.

Ужас, обуявший Совет, казалось, сгустил эфир до состояния киселя. Вернуться в бытие временным накопителем опыта никто не хотел. А другой альтернативы прокла не знали. Рамки их благополучия зиждились на слепой вере в бесконечную, несокрушимую мощь Протокола. И сейчас их как рабов гонят в жерло конфликта без малейшего понимания, на чьей стороне и за какие идеалы они собираются жертвовать всем.

— А как это коснётся архонтов? — не унимался Аттик.

— Скажем так, мы не умрём, — саркастически парировал Балеар. — Вам наверняка уже известно, что сейчас с Илаяром находятся несколько архонтов. Со стороны это похоже на сотрудничество.

— Что? — раздалось сразу несколько недовольных голосов. — Но как это понимать?

— Только ваш мир делится на противоположности, на черное и белое, на друг и враг. Вселенная и каждая жизнь в ней, включая нашу, есть прежде всего информационный поток, гармонично вливающийся в симфонию Демиурга. И чтобы вся композиция не фальшивила, на каждом этапе есть свои дирижёры. Это мы. Появление Создателя и всё, что произошло на Клаксе — не что иное, как эфирный всплеск. Притом такой величины, что вам трудно представить. Хавриэль, Солариан и Лумиар являют свою суть, сглаживая колебания. Только идиот может принять их присутствие за дружбу. Мы знаем, где сейчас находится вся компания во главе с Создателем. Два прокла и Ти оказались рядом с ним не случайно. И не случайно вся группа была проявлена в глубинах Тиамат.

— Но Тиамат — это миф! — изумился Аттик.

— Мифы порой оживают, как выяснилось, — с прежним сарказмом ответил архонт. — Азриэль Вопрошатель был свидетелем воссоединения сущности Создателя. Ему понадобится некоторое время, чтобы вернуть силы и знания, запечатанные в эфирных тайниках. Помешать мы не имеем права, тем более запретить. А вот направить усилия древнего гостя в нужное русло обязаны. Так называемое пробуждение прокла, осознание своей целостности — нас не пугает. Играйте в просветление и дальше, любите животных, дарите друг другу цветы. Главное — не лезть в устои бытия, не сокрушать столпы Демиурга.

— Мы не совсем понимаем, о чем вы, — голос из совета был неуверенным.

— Я о том, что не всё от Создателя приемлемо для вас. Жизнь без рамок порой приводит к хаосу и упадку. Можно быть семи пядей во лбу, но всё ещё не готовым принять уровень дисциплины при абсолютной свободе. Боюсь, это вечно недостижимая цель для всех прокла. Вот почему идеи Илаяра могут быть губительны для Клаксы.

Молчание, наступившее после слов Балеара, было тяжёлым, как тень от чёрной звезды. Совет, привыкший рассуждать о судьбах миров так, будто это шахматная доска в их покоях, теперь чувствовал себя учениками, случайно подслушавшими разговор богов о тайнах творения. Их маленькие управленческие схемы и политические игры меркли перед открывшейся пропастью. Но тишина не продлилась долго. Слабый, но злой голос разорвал тягостный мрак:

— То есть мы должны допустить, что Создатель… — слово далось ему с трудом, как кость в горле, — вернёт нас в циклы? Из-за своей прихоти? Из-за желания погрузить всех в некий философский бред о свободе, которой никто не просил?

Это был старейшина клана Стержень Клаксы — Валарим, известный манией контроля и страхом перед неопределённостью. Балеар повернул к нему пустой лик: — Он не предлагал вам выбора. Это вы решили, что он у вас есть.

Валарим вскрикнул: — Но почему мы должны страдать? Почему все прокла должны разделить ответственность Создателя? Разве мы не доказали свою состоятельность? Наш прогресс, наши структуры, наши системы…

— Системы, построенные на костях цикличных миров, — ровно ответил Балеар. — На светах душ, которые вы обирали, называя это просвещением. Вы живёте за счёт тех, кого сами назвали примитивными. Прокла выросли, но выросли неправильно. Кроны ваши высоки, но корни гнилы.

— Так исправьте! — выкрикнул кто-то из глубины зала. — Раз вы блюстители баланса, исправьте нас, а не угрожайте свёртыванием проекта!

Балеар медленно поднялся. От движения его безликого тела пространство дрогнуло. Казалось, сама Клакса задержала дыхание. — Исправить? Он кивнул, будто соглашаясь: — Мы уже исправляем. Через Илаяра.

Старейшины переглянулись, некоторые в ужасе, некоторые в ярости. — Но он… он же опасен! — выкрикнул Аттик. — Его идеи…

— Его идеи — не ваши. И не наши. Они отражение того, что вы потеряли — цель. Свободу вы превратили в роскошь, знания в товар, баланс в инструмент давления, а саму жизнь — в ресурс.

Балеар прошёлся вдоль стола, и за его шагами, едва слышно, невидимой рябью пошли фрустрации эфира, как след от кометы. — Создатель не воюет с нами, — продолжил он. — Он воюет с искажением, которое вы называете порядком. Архонты не противники ему в этом. Некоторые из нас вспомнили, что мы не тюремщики, а дирижёры. Баланс не в том, чтобы держать вселенную на коленях. Баланс — это созидание в динамике.

— Достаточно! — Голос прозвучал с металлическим привкусом.

За троном Совета возникла фигура, состоящая из движущихся символов, сплетений кодов, знаков и предписаний, строгих, безжалостных, геометрически совершенных. Архонт Протокола Вирштан появился из ниоткуда. Его присутствие было подобно вторжению закона в хаос, неумолимое, сухое, беспощадное.

— Балеар, — раздался голос Вирштана, резкий, как треск металла. — Ты переходишь пределы своих полномочий.

— Я перехожу пределы вашего удобства, — спокойно ответил Сокрушитель.

— Ты ослабляешь власть архонтов, дезориентируешь прокла, разрушаешь структуру вселенной.

— Нет. — Балеар наклонил голову. — Я лишь говорю правду. И это пугает вас больше всего.

— Твои слова нарушают Протокол.

— Протокол нарушили вы. Когда скрыли от прокла истинную причину их освобождения от циклов.

Совет замер. Никто не ожидал увидеть открытый конфликт между архонтами. Этого не происходило со времён формирования вселенной. Архонты всегда являлись образцом единства. И вдруг — раскол.

— Хавриэль, Солариан и Лумиар уже предали структуру, — продолжил Вирштан. — Их следует изолировать.

— Попробуй, — тихо сказал Балеар, и тени вокруг него колыхнулись. Мир словно дрогнул.

В зал ворвалась рваная плоскость, искривлённая, сломанная, как отражение треснувшего мира. Кернадав, Архонт Разлома производил жуткое впечатление. — Вы оба говорите лишнее, — прошипел он. — Создатель не должен пробудиться полностью. Его возвращение повлечет нестабильность. Его память – угроза древним устоям. Его воля – разрушение иерархии.

— Ты боишься хаоса, Кернадав, — заметил Балеар.

— Я контролирую хаос. Но не его. Его сущность чужда нам. Она не принадлежит нашей вселенной. — В его голосе был страх, настоящий, глубокий, тот, что архонты умеют скрывать, но не умеют преодолевать.

— Мы должны погасить пробуждение, — прошипел Кернадав. — Пока оно не стало волной, сметающей кластеры.

— Пробуждение не остановить, — вмешался Вирштан. — Но его можно обуздать силой.

— Силой? — голос Аттика сорвался. — Против Создателя? Против архонтов? Но… кто будет сражаться?

— Прокла, — коротко ответил Кернадав. — Они обязаны. Это их вселенная. Их баланс. Пусть защищают то, что считают своим.

— Но мы не можем противостоять Создателю! — выкрикнул кто-то из представителей дальних кланов.

— Это самоубийство! — вторил другой.

— Это приказ, — сказал Вирштан.

Зал погрузился в яростный гул, порождая страх, возмущение, панику. Прокла, привыкшие считать себя чуть ли не богами, вдруг поняли, что их хотят бросить в пропасть как пушечное мясо. Балеар поднял ладонь. Этого было достаточно. Тишина обрушилась на зал.

— Вы не будете воевать с Создателем, — сказал он. — Это безумие, и Вирштан это знает.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил старейшина Стержня Клаксы.

— Время и направление. И лёгкое вмешательство в то, что вы называете порядком.

Колебания эфира в зале упали до предела. На мгновение исчезли все цвета. Символы Вирштана остановились. И тогда явилась она — сущность без формы, без света, без голоса, но с присутствием, которое перевешивало всех остальных архонтов вместе взятых. Ессента — Нулевая Воля, предвечная, равнодушная, не дирижёр — основа самой симфонии. Когда она говорила, пространство не вибрировало, оно останавливалось.

— Пробуждение неизбежно. Сопротивление — бесполезно. Ограничение — допустимо. Уничтожение — запрещено. — Слова чеканились в закон.

Вирштан попытался возразить, но вовремя замолчал. Его кодовые структуры дрогнули, словно в них внесли корректировку.

— Ессента, — заговорил Кернадав, — Создатель разрушит нас!

— Создатель принесёт цикл. Цикл принесёт баланс. Баланс принесёт новую структуру.

— Структуру без прокла и волеизъявления архонтов? — спросил Вирштан. — С кем будет рефлексировать Демиург, с полуфабрикатом сознания?

Ессента не ответила. Именно молчание стало самым страшным ответом. Балеар опустился на своё место. — Теперь вы понимаете, — сказал он тихо, — что пути назад нет.

Аттик прошептал: — Что же нам делать?

И впервые за весь Совет Балеар улыбнулся, если можно было принять это за улыбку. Темной, тяжёлой гримасой существа, знающего то, что никто не знает. — Готовиться. Всё произойдёт не так, как вы хотите. Но именно так, как должно. — Он встал, и зал содрогнулся. — Я возвращаюсь к своим делам. А вы… решайте, кем хотите быть, когда мир перестанет быть прежним. Рабами? Жертвами? Или теми, кто способен вспомнить, что значит быть самим собой?

И, не дожидаясь ответа, Балеар исчез.

* * *